Подпишитесь на радио «Фабрика».

Push-уведомления о новых #podcast.

Вы здесь
Репортаж
 

Jack и Wood: по другую сторону сцены

26 сентября Петербург посетила сибирская группа Jack Wood. Перед выступлением группа согласилась ответить на несколько наших вопросов. Разговор получился откровенным и эмоциональным: Jack и Wood поделились своими секретами, рассказали о новых проектах и во всех красках описали жизнь рок-звезды.

Radio Factory: Считаете ли вы, что ваша настоящая жизнь - в музыке? Если да, то что, помимо музыки, дает вам ощущение полной свободы?

Jack: О, это очень прикольный вопрос. Секс!

Radio Factory: Каким образом изменилась ваша жизнь после того, как вы покинули Томск и стали творить за его пределами? Вы позиционируете себя как московская группа?

Jack: Это зависит от того, как город хочет привлечь внимание. Иногда пишут, что мы вообще из Штатов. У кого на сколько фантазия широка.

Wood: Вообще мы позиционируем себя как группа из Сибири.

Jack: Мы никогда не творили в пределах города. И никогда не пытались что-то делать в пределах. Пределы - это отстой.

Radio Factory: Какие отношения вас всех связывают между собой? Вы просто группа, друзья или уже семья?

Wood: Мы взаимоненавистники

Jack: Взаимоненавстники? Окей. И семейники еще!

Wood: Отношения такие: у меня есть сестра, и она меня жутко выбешивает, а мне приходится с ней жить.

Jack: Еще у нас третий брат, но это отдельная история. Но родственников не выбирают.

Radio Factory: Смогли бы назвать имена трех человек, которые позволили вам осознать, чего хотите, к чему стремитесь?

Jack: Знаешь, когда ты подросток, все это, может, имеет место быть. В детстве были фанатичные загоны, было много людей мире музыки, кино и литературы, которые повлияли на нас. Всегда стараешься найти то, что будет приносить тебе вдохновение.

Wood: Дэвид Линч на меня повлиял как режиссер, писатель, музыкант.

Jack: Очень много. Сложно как-то определить, их невероятное количество. В голове начинается каша.  Я всё мечтаю возродить Марка Сэндмана и изнасиловать его хоть разок. Склеила бы, сшила, собрала и не делилась бы ни с кем.

Wood: Саша, не ты первая, не ты последняя. Крутой был мужик.

Radio Factory: Что для вас сцена и процесс живого выступления?

Jack: Это дом. Для всех нас это дом.

Wood: Место, где ты - это ты

Jack: Не всегда это то место, к которому ты стремишься. Такого вообще нет. Зачастую, это место, где ты знаешь, что будешь умирать, поэтому ты не стремишься туда.

Wood: Это любовь и ненависть одновременно. Есть очень четкая грань между тем, что мы испытываем за день до выступления: мы максимально не хотим идти на сцену. Но как только выходим, все остальное становится абсолютно незначимым.

Jack: Часто после выступления меня держат в гримерке, потому что я кричу, что хочу еще. У меня кости выламываются из тела.

Wood: Это другое измерение.

Radio Factory: А перед выходом существует какой-то страх?

Jack: Нет, страха нет. Ну, очень редко он бывает. Даже не страх, а может какая-то нервотрепка присутствует.

Wood: Это может быть важный концерт или видеосъемка, когда ты продумываешь плэйлист и готовишься к этому.

Jack: В последний раз по-настоящему нервничала в Нью-Йорке. Когда с тобой на студии стоит за плечом Ричард Хел, тогда ты нервничаешь. Просто не помнишь, как тебя зовут, что петь и как. А времени - ограниченное количество, нужно соображать в доли секунды, придумывать, что петь, причем так, чтобы это сразу понравилось, иначе ты просто провалишься. А ты не хочешь провалиться: твой кумир стоит за спиной, ты мечтать даже не мог о таком дуэте. К счастью, опыт помог справиться с этим.

Radio Factory: Саша, Вас не задевает, что большинство мужчин приходит просто посмотреть на Вас? И не задевает ли тот факт, что Вас воспринимают как сексуальный объект, а не человека с собственным творческим посылом?

Jack: Конечно, задевает. Именно то, насколько сильно меня это заденет, будет зависеть то, насколько сильно я позволю себя задеть их руками, ногами, стойкой. Это всё игра в задевания. И это не плохо – это вполне хорошо. А то, кто и как глубоко воспринимает то, что он видит - это дело не человека, который стоит на сцене. Просто многие воспринимают как сексуальный объект персонажа, который просто стоит и открывает рот, и для некоторых это и есть секс.

Radio Factory: Этим летом вы выступили на Гластонбери. Как это произошло, какие впечатления остались?

Jack: Это было как Страх и Ненависть в Лас-Вегасе, только страх, ненависть, любовь и развлечение в Лондоне.

Wood: Никто просто не представляет, как это выглядит в реальности.

Jack: Когда ты попадаешь туда в первый день, даже если ты совершенно трезв, то у тебя наступает такая эйфория и такое ощущение, что ты объелся таблетками. И ты не можешь понять вообще, что происходит. Это так круто, потому что народу очень много и все гиперпозитивные. Нет такого ощущения, что вон третий чувак слева, явное быдло, подойдет и будет до тебя дое*ываться. Нет, все очень круто. Все очень счастливы, обнимаются, радуются, катаются в грязи под потрясающую музыку. Во второй день тебе круто, но ты понимаешь, что тебе нужно выпить еще чего-нибудь. На третий день ты уже устаешь таскаться туда-сюда. На четвертый ты приходишь чётко на Патти Смит, а потом разворачиваешься и говоришь: «Всё, бл*ть, увезите меня, пожалуйста, домой, я хочу умереть». Вот такое приключение.

Wood: А произошло всё совершенно случайно. Мы узнали о том, что играем на Гластонбери за день до того, как мы там оказались. Нас не было в лайн-апах изначально, мы не планировались. Мы работали на студии в маленьком городе Бат на студии Питера Гэбриэла.

Jack: Нам позвонили и сказали: а не хотим ли мы сыграть на Гластонбери? И мы такие: «Ой, ну действительно, дайте подумать». Обычно так и бывает. Все крупные штуки, которые успели с нами произойти, пусть пока их было немного, они все происходили уж как-то слишком спонтанно. И здесь главное успеть, не завялиться и не струсить.

Wood: Если так подумать, то, наверное, многие отказались бы от такого предложения, потому что это двести тысяч человек, это очень серьезная ответственность. Там нельзя облажаться.

Jack: Это была такая серьезная ответственность, что мы выступали не за гонорар, а за n-ое количество наркотиков.

Wood: Да так и должно быть. Нужно понимать, что там много сцен и каждая сцена – это отдельные организаторы, разброс репертуара очень велик. Там есть электронные сцены, а чуваки с электронных сцен не ходят на роковые площадки. Там есть мейнстримовые сцены, реально огромные, где собираются десятки тысяч человек на выступления Patti Smith, Motorhead и т.д.

Jack: Все ходят на все сцены, просто кто куда успевает, куда доползает.

Wood: У нас была самая крутая сцена, потому что это был отдельный закуток, который был независимый, то есть некоммерческая сцена. Там не было вообще коммерческих артистов, не было видеокамер, света, прожекторов и всего прочего. Лично нам это очень вкатило, потому что даже там мы хотели остаться андеграундной группой.

Radio Factory: Как вы думаете, интернет-эра повлияла на музыкальную жизнь в лучшую или худшую сторону?

Wood: В худшую. Это однозначно. Даже думать нечего. Это просто отвратительно, что происходит на русской сцене. Конечно, появилось много интересной музыки, много новых стилей. Музыка развивается, но она развивается в определенном ключе. Её массовость – это отрицательное качество. Каждый может попытаться съесть кусок пирога и найти каких-то слабых людей, заразить их этой слабой музыкой, привить вкус к слабой музыке, к неинтересной музыке – вот это плохо.

Jack: Денис просто взял и группу Plohо подчеркнул. Плохо есть плохо, ничего не поделаешь.

Wood: Еще есть группа Отстой. Отстой есть отстой. Они сами за себя говорят всё, даже не стоит прикладывать руку к этому.

Radio Factory: Расскажите, пожалуйста, про ваш последний сингл «Keep On Going». В нем явно прослеживаются цыганские мотивы.

Jack: А вы не читали предысторию? Это же его кровинушка, она там течёт по ленте звукозаписывающей.

Wood: У нас изначально проблески были.

Jack: Это были не проблески, а сильные потуги с его стороны, которые мы пытались сдержать, чтобы не превращаться в какую-то этническую группу, но в итоге мы, видимо, нашли какой-то баланс совмещения этих прикольных мотивов.

Wood: Я очень тяготею к этой истории, к ситарам. И когда я приезжаю в какую-нибудь страну, где частично или полностью проповедуется ислам, я всегда иду к минарету в часы службы, встаю и улетаю, потому что они используют нестандартную гамму, и эти полутона просто мне выносят мозг.

Jack: Но это у него, а вот у меня фашистско-кошерная кровь. Я немецкая еврейка.

Radio Factory: В ваших стихах присутствует раскаленная искренность, поэзия декаданса, тема борьбы. Кто или что повлияло на вас как на лирика? 
 

Jack: Проклятые поэты безусловно влияли. Но я не могу сказать, что они повлияли, просто, когда мы начали заниматься всей этой ерундистикой, у нас не было такого, что мы начитались, насмотрелись, наслушались, сели и подумали: «Ммм, дай-ка тоже что-нибудь сделаем». Получилось так, что ты что-то делаешь, а тебе все говорят: «О, а ты, наверное, любишь Эдгара По», а ты сидишь и думаешь, что я, бл*ть, никогда не читала Эдгара По, боже, как мне стыдно-то. То есть, получается, что люди сами тебя толкают на ориентиры, которые неоднократно вдохновляют. Иногда получается так, что Денис что-то играет, и мне очень интересно, о чём он думает, когда пишет это. У нас никогда не расходились музыкальные ассоциации, я стараюсь заботиться о том, чтобы это всё совпадало.

Было бы очень круто, если бы мы смогли повлиять на кого-то, если бы нас потом цитировали так, как мы сейчас цитируем кого-то.

Radio Factory: Если бы у вас была возможность записать саундтрек для любого фильма, то фильмом какого режиссера вы хотели бы, чтобы он был?

Wood: Я бы сделал к Джармуршу.

Jack: Я недавно посмотрела «Выживут только любовники» и не особо в восторге от этого фильма, потому что у раннего Джармуша были фильмы и посильнее. Но в некоторые моменты мне всё-таки казалось, что Денис написал пару композиций для этого фильма.

Единственное, что может заставить поволноваться – это то, что Джармуш начинает популяризировать то, что популяризировать нельзя. Этого не стоит делать, так же, как и Леди Гага в свое время начала популяризировать какие-то там фрикоидные образы, которые раньше принадлежали Бьёрк, и это было чем-то за гранью. А Леди Гага сделала из этого попсу. И тоже самое начинает делать Джармуш. Просто есть такие вещи, которые не нужно разжевывать.

Нужно, наверное, как-то вовремя уходить, а не пытаться соответствовать времени. Многие в погоне за деньгами пытаются бежать в сторону коммерческой музыки. Они пытаются разжевать всё, что они хотят сказать, чтобы больше людей их услышало, больше людей купило их записи и пришло на их концерт. В какой-то степени можно это понять, но какой ценой это всё происходит. Сейчас очень много музыкантов, которые в итоге подумали: «Народ настолько отупел, что всё, что им нравится - это в каждом припеве слышать «о-о-о, у-у-у», вот мы так и будем делать». Так решили даже The Black Keys.

Wood: Я помню, когда они писали свои альбомы в подвалах, и это было реально круто.

Jack: Денис говорил мне: «Прикинь, есть такая группа The Black Keys». А сейчас это больше похоже на то, что он засунул в жопу себе диск ABBA, а потом вытащил через рот и сказал: «Бл*ть, смотрите, как круто я смог».

Wood: Начиная с альбома «El Camino» - все, пиздец. Уже года с 2007 что-то пошло не так.

Jack: Просто раньше то, чем занимались ребята, нам было реально близко по настроению, и буквально прошло очень мало времени, как у них начинается использование музыки в рекламах.

Wood: Да, потом ещё и этот синтезатор дебильный.

Jack: Ещё Бритни Спирс, даже старушка Бритни подумала, что это стильно, модно, молодежно, все эти «ааа, ооо».

Wood: Это дегенартство. Долбоящеры.

Radio Factory: Расскажите, пожалуйста, про ваш видеопроект «Live from the Wood».

Wood: Вот это классно. Нам написали чуваки Moonkite. Они делают видео-продкашн. Ребята скооперировались со студией Go!MoNKey Studio, и они решили вместе записать звук, сделать видео, снять всё это в лесу.

Jack: А мы первым делом сказали, что нет, пожалуйста, только не в лесу. Представили себя в растянутых свитерах, грустные хипстеры, которые бегают по лесу, в масках животных, перевернутые кресты, классные татуировки, лысые мальчики, в общем, все, что сейчас происходит. Дохлые олени. Вся вот эта модная муть.

Wood: Но мы с ними обсудили всё, оказалось, что всё не так плохо, и они понимают, что делают. Там очень много дыма, классный точечный свет.

Мы просто поехали в лес, записали три песни. Это получился короткий проект.

Jack: Но это было прикольно, в том плане, что одно дело приехать с друзьями, поставить палатку, поснимать клип, как ты модный ходишь по лесу, такой весь классный. Я точно не знаю, мы так не пробовали, у нас нет ни одного клипа. Другое дело, когда ты приезжаешь, а тебе говорят: выступайте. А вокруг тебя деревья и несколько операторов. Всё.

И ты просто бухаешь-бухаешь, ломаешь голову: «Бл*ть, как из этого сделать выступление, здесь же нет людей?».

Wood: Нет этого ухода в другую реальность, сцены нет, ты стоишь там, как обычный человек.

Jack: Ты не на сцене - ты на земле, и она вся очень кривая, ты постоянно спотыкаешься, торчат корни, которые я в порыве злости выдирала, потом насекомые, которые были повсюду. Ты плюёшься и материшься, пытаешься уйти далеко в лес, но провод тебе не дает, спотыкаешься, падаешь, а тебе потом каждый раз говорят: «Круто чуваки, круто. Что там по свету? А, не очень? Ещё раз давайте». И ты начинаешь каждую песню играть по пять раз, что нонсенс для нас. Этого мы не делаем даже на репетициях. И каждый раз тебе говорят: «О, Саш, ты во втором куплете очень прикольно сделала ногой, можешь повторить?»  Вы издеваетесь? Нет, конечно, не могу. И каждая песня получается по-новому, очень тяжело, это очень сложно.

Wood: Кто так работает? Клипы пишутся не так, какие-то лайвы снимают не так, вряд ли их переснимают дублями. Мы даже не играем наши песни на репетициях. Делаем только новый материал, потому что мы и так их очень часто играем на протяжении этих лет - заигрываем совсем. Когда ты теряешь ощущение от песни – всё, это мертвый груз, ты её больше не сможешь сыграть так, чтобы кто-то что-то почувствовал.

Jack: Есть песни, которые мы вообще больше не играем.

Wood: Нужно сохранять чувство того, что делаешь. Поэтому, если делать пять дублей подряд, то ты просто будешь как робот.

Radio Factory: Денис, Вы также занимаетесь продюсерской деятельностью, в том числе принимали участие в записи альбома группы RUKH. Как Вы чувствуете себе в этой роли? И как сказывается этот опыт на процессе работы над записями для Jack Wood?

Jack: Это просто лишний повод подрочить его ежедневно, мы с Коляном пользуемся этим. Просто некоторые думают, что если заплатить ему и попросить спродюсировать, то они станут нам друзьями, но нет, такого не будет.

Wood: Они хотят стать не нашими друзьями, а такими же крутыми, как мы!

Jack: Может, ещё и такими же скромными, как ты?

Wood: Это невозможно. Для меня есть очень чёткий приоритет - Jack Wood, мой ребенок. Моё детище, которое всегда будет номер один. Мне просто интересна работа с музыкой, которая мне нравится. Я не считаю, что это плохо. Я просто нарабатываю какой-то опыт. Мы очень много делаем в сторону нашей группы, заходя с разных сторон. Мало того, что я начал заниматься другими бандами, мы, Jack Wood, в первый раз работаем на нормальной студии, со сторонним звукорежиссером - это уже совершенно новый формат. И я думаю, что это сильно скажется на качестве звучания, но никак не скажется на сути звучания, потому что так или иначе я продюсирую, и концепция, и грязь, которая была, и те эмоции, они останутся.

Radio Factory: Боитесь ли умереть? Как вообще относитесь в смерти?

Jack: Так мы же сегодня пойдем умирать. А еще завтра. А потом через неделю еще три дня подряд умирать. Уже боятся нечего.

Radio Factory: Каждое выступление как маленькая смерть?

Jack: Иногда маленькая, а иногда, знаешь, какая большая - это пи*дец.

Wood: Нет, конечно, кто боится смерти? Кто ждет её? Ну, случится и случится. Нужно просто сейчас делать так, чтобы было не жалко на смертном одре вспоминать что-то.

Jack: Блин, тебе не пятьдесят лет, чтобы задумываться об этом.

Wood: На меня может в любой может упасть лампа и всё.

Jack: В том то и дело, на меня упадет лампа, я ни*уя не подумаю, что не хочу умирать, потому что ещё не родила детей. Единственное, о чём я успею подумать – «бл*, бедная мама», я бы не хотела её такими образом награждать. И когда меня пытаются убить на улице какие-то долбо*бы, подставляя нож к горлу, (а такое иногда случается), ты думаешь: «Нах*я вам это надо? Вы подумайте о людях, которые меня потеряют. Мне-то по*уй, но есть люди, которым я ещё нужна». Это прикольно: когда ты ещё кому-то нужен. А в остальном: ну да, ещё слишком много надо сделать. Можно ещё убедить людей в том, что можно ещё что-то сделать, потому что вся эта фрустрация, которая начинает заражать людей не только нашей страны. Народ зажирается, поэтому ему по*уй, ему ничего не надо.

Wood: Меня вообще поражает современное поколение. То поколение, которое я вижу, которое пошло за моим, это полное отсутствие какого-либо интереса к чему-либо. Столько возможностей, столько всего, а все в своём телефоне, ленту инстаграма листают целыми днями.

Jack: А самому делать ничего не надо. Мы выросли у родителей, которые просто плакали, когда им покупали джинсы настоящие, и они думали: «КАК ЭТО КРТУО, БЛЯ*ТЬ». А сейчас человек приходить в кино, листает инстаграм, жрет попкорн, а потом выходит на середине фильма и говорит: «Не, х*йня, я видал получше». Люди начинают очень сильно зажираться, уже ничего не чувствуют. Даже «Нимфоманка» Ларса Фон Триера - я не думаю, что всё так просто, и он подумал: «Дай-ка я сниму пи*датую тёлку, которая будет со всеми подряд е*аться, это же соберёт мне кассу». Может быть, конечно, и так, но всё же тот момент в конце первой части, когда она кричит, что ничего не чувствует, - понимаешь, что это как раз об этом поколении. Все сидят в кино и говорят: «Х*ясе, она так много е*алась, что больше ничего не чувствуете». Да вы же тоже больше ничего не чувствуете. Всё стало слишком просто.

Wood: Воображение исчезает у людей, поэтому исчезает любое творчество, исчезает любой способ самореализации.

Другие материалы